12+

Городская еженедельная газета «Вечерний Магадан»

Главная / Статьи / Мелькнувшие на моем горизонте
06.04.2017 12:02
  • 79
  • 1
В печати не опубликовано!

Мелькнувшие на моем горизонте

Фото Павла Жданова

Профессор, лингвист, доктор филологических наук Роман Чайковский об одном из символов эпохи — Евгении Евтушенко. Памяти поэта посвящается.

Человек всю свою жизнь проводит в окружении других людей. Гениальная сказка Даниэля Дефо не в счет. Мы обречены жить в людском муравейнике. Одним это очень нравится, они не мыслят себя вне группы, толпы, массы, другие, как раки-отшельники, упорно ищут спасительного для них одиночества. Хотя и они знают выведенный Эрнестом Хемингуэем закон: «Человек один не может». Поэтому важным универсальным качеством человека как общественного существа является его тяга к другому человеку. И оттого непрестанно завязываются новые знакомства, заводятся приятели, появляются  коллеги, приобретаются друзья,  небеса одаривают любимыми, возникают семьи, корпоративные сообщества. (Не могу подверстать сюда слово «коллектив», поскольку на него у меня с гнилых советских времен хроническая аллергия).

Людские кольца, окружающие человека, непостоянны. В течение жизни они меняются многократно – одни люди выпадают из окружения человека, другие занимают их место, а третьи уже приближаются, чтобы снова сменить кого-то. И так до почти полной замены всего круга лиц вблизи и поодаль от человека. Постоянными в этом человеческом венце остаются, как правило, родители, жена или муж,  дети, родственники, наиболее верные друзья. Однако и в этом круге нередко возникают бреши – угасают родители, расходятся супруги, становятся чужими дети, предают друзья… Но невидимые нити продолжают соединять человека и с  теми, кто ушел за его горизонт. Ибо они остались в его душе, и их ему уже не забыть. Их материальные воплощения исчезли за линией небосклона, но тени этих людей всегда маячат на самом краешке доступного нашему взору пространства.

Иногда на горизонте человека внезапно и ненадолго появляются люди, которые оставляют после себя особый след. Оставляют его в памяти, в душе, в сердце. И исчезают, чтобы существовать где-то в мирах других людей. Они уже невидимы этому человеку, но, случайно отдав ему частичку себя, они отпечатались в его душе навсегда. Как ослепительная вспышка, как яркая звезда на чистом ночном небе. Их живительный огонь горит в  душе человека и освещает всю его последующую жизнь. И согревает его.

Мне в жизни повезло встретить мельком нескольких человек, которые метеорами прочертили мой небосвод, но не ушли за горизонт, а стоят где-то вблизи этой черты и всегда возвращаются, когда память, или душа, или уставшее сердце взыскуют их. О некоторых из таких людей я должен рассказать. Для меня это и долг, и большая честь.

* *  *

Евгений Евтушенко

 

Я давно мечтаю о том, чтобы Евгению Евтушенко дали Нобелевскую премию по литературе. До меня доходили слухи о том, что на эту престижную премию выдвигали в разные годы и Евгения Евтушенко, и Андрея Вознесенского, и Беллу Ахмадулину. Я люблю и Вознесенского, и Ахмадулину, но, если бы это зависело от меня, то премию я бы дал именно Евтушенко. Пусть он уступает Ахмадулиной по внутренней культуре стиха, пусть он не столь целен в своем творчестве, как Вознесенский, но зато он превосходит их обоих вместе взятых по такому качеству как преклонение перед жизнью, перед ее мельчайшими, но от этого не становящимися менее значимыми  проявлениями. Евгений Евтушенко – ярый и яростный жизнепоклонник. Доказывать это не нужно. Просто нужно взять все его книги – от первой до последней или огромный том «Весь Евтушенко» – и непредвзято прочитать их. И вы почувствуете счастье оттого, что вы живы, что вы можете читать его стихи. И вам захочется жить дольше. И вы проживете дольше. Пусть на одну секунду. Но эту лишнюю секунду вашей земной дороги вам подарит поэзия Евгения Евтушенко. Читателей у Евтушенко миллионы. И в России и за ее рубежами. И если собрать все секунды, подаренные им его преданным почитателям в десятках стран, из них сложится целая человеческая жизнь. Это будет посекундная жизнь существа под названием «многоязычный читатель стихотворений Евгения Евтушенко», жизнь, в которой каждое мгновение звенит счастьем. За жизнь, за счастье премию давать надо непременно. Во всяком случае я ее поэту (и прозаику) Евгению Евтушенко даю. Как дал я ее Райнеру Марии Рильке, как удостоил я ею Эриха Марию Ремарка, как проголосовал я за посмертное нобелевское лауреатство Вольфганга Борхерта, как стал для меня лауреатом  Нобелевской премии Булат Окуджава. Жаль только, что комитет по  Нобелевским  премиям по какому-то недосмотру забыл объявить об этих поэтах и прозаиках. Но меня это мало смущает. Если в этом списке есть Шолохов и Бродский, то почему бы в нем не быть моим нобелиатам? Уверен, что мои лауреаты  этих двоих бы отодвинули далеко. На полагающееся им место. А сами заняли бы свои места, принадлежащие им по праву.

Имя Евгения Евтушенко я узнал в конце пятидесятых годов, когда учился в институте. Но книги его я сначала не покупал, хотя книжного ажиотажа, какой случился в середине шестидесятых, тогда еще не было. Я запомнил день, когда впервые увидел книгу стихов Евтушенко. Через улицу от нашего института находилось здание Хабаровского совнархоза. Там была хорошая столовая, и мы бегали туда обедать. В фойе работал книжный киоск. Пообедав, я вместе с приятелями вышел на улицу, а две сокурсницы задержались у киоска с книгами. Вскоре они тоже появились, и в руках у высокой, симпатичной и слегка томной Тамары Анненковой была книга, которую она только что купила. Это был томик стихотворений Евгения Евтушенко в твердом синем переплете «Взмах руки». Подходя к нам, она вслух читала какое-то стихотворение. Меня чуть кольнуло – почему это я не купил эту книжку? Но мое вечное безденежье (несмотря на все мои разные приработки) не давало мне тогда возможности приобретать все книги, которые хотелось бы иметь. Прошло полвека, а я помню, где и как стояла в магазине книга Отто Есперсена «Философия грамматики», которую я также не смог купить. Теперь она переиздается, но я тоскую по изданию 1958 года, которое мне больше так и не попалось (хотя мне удалось собрать много пропущенных мною книг).

Книга в руках Тамары, прочитанные ею стихи, ее отрешенный взгляд заставили меня подойти к  ней и попросить ее дать мне  просмотреть этот сборник. И вот тогда я первый раз прочитал мельком многие строки, которые полюбились мне на всю жизнь:

Со мною вот что происходит:

ко мне мой старый друг не ходит,

а ходят в праздной суете

разнообразные не те.

Их даже не нужно было заучивать – они сами откладывались в памяти:

Весенней ночью думай обо мне

и летней ночью думай обо мне,

осенней ночью думай обо мне

и зимней ночью думай обо мне.

Учеба наша в институте в том году закончилась, мы разъехались кто куда, о Тамаре Анненковой я за все эти годы ни разу ничего не слышал. Мы с женой уехали работать в Комсомольск-на-Амуре, и именно там я начал собирать книги Евтушенко. И помогла мне в этом другая молодая симпатичная женщина, продавщица в книжном магазине, в который я чуть ли не каждый день захаживал. Ее, кажется, также звали Тамарой. Она была довольно необычным человеком. Например, она рассказывала мне сочиненные ею истории о человеческих руках: как они ложатся на прилавок, как они достают и протягивают ей деньги, как они принимают книгу… Но на эти годы  пришлось начало книжного бума, и книгу Евтушенко еще того же 1962 года «Нежность»  она давала мне уже из-под прилавка. Этот сборник начинается моим любимым стихотворением:

Людей неинтересных в мире нет.

Их судьбы как истории планет.

У каждой все особое, свое,

и нет планет, похожих на нее…

К этому времени я постепенно превратился в коллекционера, и  основным моим принципом  стала полнота коллекции. Это означало, что у меня должны были быть все книги собираемых мною поэтов. Начались муки и радости собирательства. Евтушенко в этих моих коллекционерских пристрастиях стоял на втором месте после Окуджавы. Прошло около полувека, а они так и значатся у меня под первыми номерами. Большинство «трудных», т. е. недоступных в годы книжного бума сборников Евтушенко для меня раздобыл мой добрый московский друг, непревзойденный коллекционер, геолог, крупнейший в России специалист по творчеству Саши Черного, Анатолий Иванов.

Теперь, признаюсь, я уже не скупаю все появляющиеся книги Евгения Евтушенко, а стараюсь найти только те, в которых печатаются его новые стихи. Для переизданий и разнообразных «Избранных» и места нет на книжных полках, и уплывающее время вынуждает быть более осмотрительным при приобретении новых книг, и не все книги мне попадаются. Но я неизменно вырезаю и складываю в папки его многочисленные газетные и журнальные подборки, тем самым пополняя свою коллекцию и новыми стихами поэта.

За прошедшие пять десятков лет я ни разу в этом поэте серьезно не разочаровался. Конечно, в его книгах и подборках встречались стихотворения, которые оставляли меня равнодушными или вызывали удивление своим низким качеством (например, предложенный Евгением Евтушенко текст гимна России), но я неизменно оставался и остаюсь его читателем и почитателем, несмотря на все шипения и вопли его литературных недругов и завистников. Этот человек мне интересен. И не только стихами, но и своей жизнью и своим отношением к жизни. Я у него многому научился, многому учусь. Он обогатил мою душу его  сомнениями и радостями, его тревогами и надеждами, он обострил мои чувства и одарил меня более ярким восприятием жизни. Мне импонирует его взгляд на жизнь, поскольку он близок моему. В этом отношении Евтушенко в поэзии то же самое для меня, что Ремарк в прозе.

Разумеется, я всегда хотел увидеть его, хотел вживую услышать  непревзойденное чтение им стихов, хотел пообщаться с ним. Один раз я был на поэтическом вечере в Лужниках в середине 60-х годов, на котором, наряду с другими поэтами, выступал и Евтушенко. Два или три стихотворения, прочитанные им тогда для почти десяти тысяч любопытствующих (потому что столько настоящих любителей поэзии просто быть не могло – об этом неоднократно говорил Окуджава), большого следа в душе не оставили.

Затем я имел возможность познакомиться с Евгением Евтушенко в Магадане, но мне не это не удалось из-за того, что не совпали наши маршруты. В 1977 году тогдашний ректор Магаданского пединститута Лев Александрович Лахин, человек, интересовавшийся многим, говорит мне: «Не езжай в отпуск – познакомлю тебя с Евтушенко». Евтушенко должен был приехать летом в Магадан, и Лахину было поручено спланировать и курировать его пребывание в нашем городе. Легко сказать «не езжай», когда у нас уже заранее с большим трудом приобретены билеты «на материк», уже расписан отпуск, сына надо вывезти на лето, чтобы он набрался сил на долгую магаданскую зиму. И я улетел в Москву,  затем на Украину, а Лахин остался принимать Евтушенко. Я ему по-хорошему завидовал. Когда я вернулся осенью, Лев Александрович мне рассказал о том, как он встречал Евтушенко, где они вместе побывали, как они навещали с ним Вадима Козина. Помню, что в его рассказе прозвучали такие фразы: «Тебе надо было видеть его глаза. Я таких глаз у людей еще не встречал. Они словно рентгеном прошивают тебя». По фотографиям я догадывался об этих проникающих в человека глазах поэта, но взглянуть в них тогда мне было не суждено.

Впервые вблизи я смог увидеть поэта и заглянуть ему в глаза в декабре 1988 года, когда в разгар перестройки  оказался на всесоюзном съезде работников «народного» образования. Беру слово «народного» в кавычки, потому что оно, как и многие другие слова советского новояза, было совершенно излишним. Оно и иные ему подобные были призваны убедить этот самый народ, что в стране «победившего  социализма» (тоже весьма странное словосочетание – Р. Ч.) какими-то до невозможности преданными этому народу сказочными коммунистически-большевистскими существами все делается только  для этого самого народа и во имя народа. И народ  благополучно верил этим сказкам, так что и сегодня их еще забыть не может. (Слово «зомбирование» вошло в обиход позже. Но зомби не знают, что они кем-то умело зомбированы).

Так вот, я делегат съезда, и делегации Магаданской области и Краснодарского края по подготовленной оргкомитетом схеме рассадки  в кремлевском дворце съездов оказываются рядом (справа на балконе). В делегацию Краснодарского края входят, среди прочих, главный редактор популярной в перестроечные годы «Учительской газеты» Владимир Федорович Матвеев и поэт Евгений Евтушенко. Мы уже сидели на своих местах, когда краснодарцы, включая Евтушенко, стали пробираться мимо нас на  их места. Поэтому мое первое личное общение с поэтом произошло «на уровне» колен. Все расселись, наконец. Евтушенко сидел через два или три человека слева от меня. Я время от времени украдкой посматривал на него. До начала заседания оставалось еще достаточно времени. Евтушенко разглядывал зал, общался с сидящими рядом с ним людьми, тут же что-то поправлял в заготовленном им выступлении, снова с интересом смотрел на людей вокруг него. Я решил воспользоваться тем, что он открыт всем и в нашем ряду, и передних и задних рядах и написал ему записку с вопросом о Булате Окуджаве. Текст ее выглядел так: Евгений Александрович! Занимаюсь творчеством Б. Ш. Окуджавы. Пожалуйста, два слова о нем: (здесь на листочке я оставил место, а внизу сделал приписку):   P. S. В Магадане у меня на полке все Ваши книги (кроме последнего трехтомника). Р. Чайковский. Через минуту получаю листочек назад. В пространстве, оставленном для ответа, читаю написанные некаллиграфическом почерком Евтушенко («Мой почерк некаллиграфичен. / За красотою не следя, / как будто бы от зуботычин / кренясь, шатаются слова», признавался поэт в одном из своих стихотворений) две фразы: «Чехов с гитарой. Защита маленького человека. Евг. Евтушенко». Благодарно киваю ему.

Через какое-то время председательствующий на съезде предоставил слово Евтушенко. Когда он встал и начал, повернувшись лицом к сидящим, выбираться в проход, я сказал ему тихо: «После выступления возвращайтесь сюда». Я заметил до этого, что многие из ораторов, сидевшие на балконах, не возвращались на свои места, а находили себе свободное место в партере. Евтушенко улыбнулся в ответ и после своего эмоционального выступления вновь присоединился к кубанской делегации. Когда он снова протискивался назад на свое место, я успел шепнуть ему: «Спасибо!». Благодарил я его и за выступление, и за то, что он вернулся в наш ряд. В перерыве они с Матвеевым ушли, и больше я Евтушенко на съезде не видел. Но у меня остался его емкий автограф со словами об Окуджаве, и я  успел мельком взглянуть несколько раз ему в глаза. Глаза, в которых отражалась решимость изменить жизнь, свою и других. Значит, в том числе и мою. Я мог подписаться под всем, о чем Евтушенко говорил с трибуны съезда. Запомнились его афористические фразы: Учитель сам может быть учебником. Хорошо, если честным. И страшновато, если ложным; Система пыталась производить не мыслителей, а не мыслящих производителей; Лгущий учитель воспитывает лгунов; Плохих учителей нельзя «издавать» массовыми тиражами, как и плохие книги; Единственное указание сверху – это собственная совесть; Исторический стыд – это мотор прогресса; Какое образование – таков и народ… Он словно говорил и от моего имени.

Следующий раз я увидел Евгения Евтушенко и коротко пообщался с ним через семь лет, в январе 1996 года, на гражданской панихиде по  Юрию Левитанскому, которая состоялась в Центральном Доме литераторов. Я был в Москве в командировке и не мог не пойти проститься с этим поэтом, стихи которого я давно знал и любил. В вестибюле ЦДЛ было не особенно многолюдно. Некоторые из пришедших стояли небольшими группками, другие – поодиночке. Евтушенко пришел одним из первых. Он был явно опечален, стоял в стороне от всех. Нас разделяло метра три. Накануне в книжном магазине «Москва» я увидел объявление о встрече читателей с Евгением Евтушенко. На следующий день этой информации я в этом магазине почему-то не заметил и решил спросить у Евгения Александровича, будет ли эта встреча  или ее отменили. Я сделал шаг в его сторону, он сразу среагировал на мое приближение, повернувшись ко мне, и я, коротко представившись и извинившись, спросил его, состоится ли его выступление в магазине, или оно по какой-то причине перенесено, так как объявления на прежнем месте не было. Он сказал мне, что встреча должна быть, как запланировано. Я пообещал прийти на нее, поблагодарил Евгения Александровича и отошел в сторону. Вскоре все потянулись в зал, где и прошло прощание с Юрием Левитанским. Выступали В. Соколов, Г. Поженян, А. Вознесенский, А. Приставкин, Л. Разгон, А. Городницкий, А. Дементьев,  Л. Ошанин, Т. и С. Никитины, Е. Гайдар. Я надеялся увидеть и Булата Окуджаву, но он не появился. Видимо, был болен или  в отъезде. Лучше всех говорил на этой траурной церемонии, конечно же,  Евтушенко.

К сожалению, на встречу с ним в магазине «Москва» мне попасть не удалось – не позволили командировочные дела. И следующий раз мне довелось увидеть его лишь спустя три года. Мы прилетели с женой в Москву летом 1999 года и по пути в Украину остановились на несколько дней в Москве. Навестили по ее приглашению Ольгу Владимировну Окуджава в ее доме. До этого я уже купил билеты на вечер Евгения Евтушенко, который он ежегодно проводит в день своего рождения – 18 июля – в Политехническом музее. Оказалось, что Ольга Владимировна также собирается прийти на этот вечер. Билеты я купил на первый ряд у прохода. Ближе и лучше мест не могло быть. Мы пришли в Политехнический музей заблаговременно, заняли свои почти vip-овские места и стали ждать начала. Незаметно разглядывали людей, наполнявших зал. На вечере присутствовали мама Евгения Александровича, его жена с двумя сыночками, была Ольга Окуджава, много других  известных людей. На сцене тоже сидели люди. Многих из них я не знал, поэтому смысл их присутствия там мне так и не открылся. Одет Евтушенко был в одну из своих немыслимых рубах навыпуск.  Он много читал, Сергей Никитин пел песни на стихи Евтушенко, одно стихотворение прочитал Валентин Никулин.

Для меня важно было услышать из уст Евтушенко слова о том, что он помирился с Василием Аксеновым, что он принимает протянутую для примирения руку Андрея Вознесенского.

Евтушенко много говорил о Булате Окуджаве. Я надеялся, что он будет вспоминать Окуджаву, поэтому захватил с собой свою книжку «Милости Булата Окуджавы», вышедшую пару месяцев до этого. Хотел подарить ее ему при случае. Когда Евтушенко, закончив чтение,  приблизился к краю сцены, чтобы принять цветы от своих почитательниц, я тоже встал со своего места и протянул ему свою книжку.  И в этой же паузе Ольга Окуджава передала ему новое издание «Бедного Авросимова».

Подарив Евтушенко книгу, я, разумеется, ни на какой отклик не рассчитывал. Был рад тому, что «Милости Булата Окуджавы» найдут себе, возможно, местечко в его, как я полагаю, необозримой библиотеке. Но совсем неожиданно для меня история на этом не закончилась. Через месяц я вновь оказался в Москве и по приглашению Ольги Окуджава поехал в Переделкино на годовщину Музея Булата Окуджавы. Я приехал заблаговременно,  до начала выступлений. Там уже были Евгений Евтушенко и Александр Городницкий. На это раз Евтушенко был одет как с иголочки – модный зеленоватый пиджак, рубашка с удачно подобранным галстуком, отутюженные брюки.

Поскольку до начала встречи было еще много времени, а людей, наоборот, немного, я решил осмотреть экспозицию в комнате музея, расположенной в новом, незадолго до смерти Окуджавы построенном домике. Был там в это время, кроме меня, только один посетитель. Через какое-то время в комнату зашел и Евтушенко и тоже стал разглядывать материалы, вывешенные на той же стене, у которой стоял я. Поколебавшись, я все же решил обратиться к нему. Извинившись, я снова коротко представился и напомнил о переданной ему месяц назад на вечере в Политехническом книге «Милости Булата Окуджавы». Евгений Александрович снова сразу живо среагировал, сказал, что просмотрел ее, добавил, что книга хорошая, а затем дважды повторил слово «дотошная». Я  был счастлив услышать такую оценку и хотел еще раз извиниться и попрощаться, когда Евтушенко неожиданно добавил: «Уникальная книга». Я тихо поблагодарил его и вышел из комнатки, неся в душе радость. Я радовался тому, что мой поступок в Политехническом не оказался для поэта проходным жестом одного из многих почитателей, а принес то, чего я хотел – чтобы книга попала в руки понимающих Окуджаву людей.

Вскоре у дома-музея началось торжество по случаю годовщины Музея Булата Окуджавы. Ирина Исааковна Ришина, заместитель директора музея, представила собравшимся многих гостей. Сказала она и обо мне – что я, мол, скромно стою в стороне, а я де председатель (!?) всесоюзного (!?) общества  друзей Булата Окуджавы, автор книги об Окуджаве и т. п. и предложила мне выступить. Я в ответ на это поклонился ей и всем сидевшим под тентом и стоявшим вокруг него людям, но выступать не стал, сказав, что в программе стоят более значимые имена. Я всегда помню строчку из одного раннего стихотворения Окуджавы: «Скромно встану в отдаленье…». Ришина еще долго продолжала говорить, но затем все же вынуждена была предоставить слово гостям. Первым говорил и, как всегда, неповторимо читал стихи Евгений Евтушенко. Мне было приятно сознавать, что он знал теперь (после слов Ришиной), что я не какой-нибудь околоокуджавский самозванец, которых развелось было немало, а человек, имеющий к творчеству Булата Окуджавы хоть какое-то отношение. Потом говорили С. Аверинцев, А. Городницкий, Л. Жуховицкий, пела шведская певица К. Андерсон и другие.

Ушел я немного раньше, чтобы успеть на электричку. На платформе ее поджидало уже много людей. Один человек подошел ко мне, представился обозревателем «Независимой газеты» Григорием Ивановичем Нехорошевым (дал свою визитку) и попросил объяснить ему, как это в Магадане могут писать и издавать книги об Окуджаве. Я улыбнулся в ответ – синдром Садового кольца или в лучшем случае Московской кольцевой дороги, за пределами которых никакой интеллектуальной жизни не может существовать в принципе, мне был более чем знаком. Но мы разговорились. Нехорошев был с женой. Они даже приглашали меня к себе, но я, естественно, вежливо отказался, сославшись на поздний час и усталость. Григорий Иванович обещал прислать ко мне корреспондентку, что и сделал. Сильно его, видимо, дерзость провинциала задела. Но материал этот так, кажется, в газете и не появился.

Зато наш визит в Политехнический музей, о котором я писал, оказался зафиксированным. В последнюю ночь перед отлетом в Магадан я от бессонницы переключал каналы и вдруг попал на репортаж об июльском вечере Евг. Евтушенко. Поскольку мы сидели в самом центре, то камера часто останавливалась на наших лицах, так что могло возникнуть впечатление, что это сидят какие-то близкие поэту люди. Что ж – так оно и есть: этот человек близок нам, значит, мы незримо близки ему.

Больше мне Евгения Евтушенко вживую видеть не доводилось. Но я не огорчаюсь. Мне достаточно тех мимолетных встреч, которые случились. Я рад, что он жив и здоров, что он перешагнул когда-то им самим полушутя-полусерьезно обозначенный возрастной рубеж семидесяти трех лет:

Жизнь, ты бьешь меня под вздох,

а не уложить.

До семидесяти трех

собираюсь жить.

В одной из следующих строф,  говоря о себе уже в третьем лице, Евтушенко продолжал:

Будет он врагов бесить,

будет пить до дна

и на девочек косить

глазом скакуна.

Он и сегодня бесит врагов, может выпить до дна и, конечно же,  все так же боготворит женщину. И все эти и тысячи других проявлений жизнелюбия  и восторга перед жизнью золотыми блестками сверкают в его стихах. Ну как не дать ему Нобелевскую премию?

P. S.

Это эссе было написано мною  в 2005 году

. Постскриптум к нему я набираю на компьютере 2 апреля 2017 года.  1 апреля 2017 года Евгений Евтушенко скончался в американском городе Талса, штат Оклахома.

На одном из своих вечеров в Политехническом музее он прочитал в несколько измененном шутливом виде процитированную выше строфу о возрасте, до которого он собирался дожить:

Я до ста – для рифмы – трех

собираюсь жить.

Не дожил. Но Евг. Евтушенко давно знал, что человек за свою жизнь должен прожить не одну, а несколько жизней. И за отпущенные ему неполные  восемьдесят пять лет он вместил в одну свою человеческую жизнь много прекрасных жизней, потому что одной ему не хватало. Он был ненасытен до жизни. «Меня ненасытность вскормила, и жажда вспоила меня…», – писал он.  

С уходом Евгения Евтушенко окончательно завершилась эпоха поэтов-шестидесятников. Эпоха, давшая людям надежду на достойную жизнь. 

Автор: Роман Чайковский

Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите, пожалуйста, необходимый фрагмент и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам. Заранее благодарны!

Комментарии (1):

K Н. (13085412477) , 07.04.2017 09:23 #

       Уважаемый профессор Чайковский, я была поражена вашим выражением "гнилая советская эпоха". Наличие учёной степени всё же предполагает какой то уровень культуры общения и хоть минимального уважения к читателю. Ваше выражение оскорбительно. Оно больше подходило бы сетевому троллю. Оно менее всего ассоциируется с образом учёного и преподавателя. Я родилась и выросла в СССР, получила лучшее в мире образование. Вы оскорбили меня лично, моих родителей, друзей и моих учителей. Если вам это всё равно — что ж, позвольте вам напомнить, что Евтушенко был прежде всего певцом "гнилой советской эпохи". Вспомните хотя бы "Партизанские могилы". Мы можем иметь различные мнения относительного исторического прошлого, но в искусстве риторики рекомендуется всё же выбирать выражения. 

Наталья Алексеевна Жукова, врач психиатр-нарколог высшей категории,

бывший преподаватель Северного Международного Университета 

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.

Реклама

Вверх